Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

тревогу, я слышала, как Лоран задыхается, давится. Я отчаянно жаждала вырваться, спасти его, но Вулфрик не давал мне подняться. Вместо того он схватил меня в объятие, глубокое, как смерть, и вонзил свои клыки мне в горло.

Он пил меня тогда. Изголодавшийся. Раненый. Сухой, как тысяча пустынь. Но хоть, поглощая меня, я знала, он спасёт мою бессмертную душу, у меня вовсе не было желания умирать. Не имея иного оружия под рукой, я вонзила свои клыки в его горло в ответ. И, обвитые в объятиях друг друга, мы помчались к донышкам наших бочек.

Он был стар. Могуч. Счёт его лет шёл на сотни. Но те огни вгрызлись глубоко, сила его была не та, что прежде, а я никогда не была сильнее. Я стиснула его к себе, моего мастера, моего тёмного отца, вспоминая, что сказал мне мой истинный отец все те годы назад.

Замки сложены из камня, Маленькая Гора. И ты тоже.

И в нашей гонке к дну я поняла, что побеждаю.

Вулфрик стиснул туго, отчаянный теперь, обрушив на меня свою сангвимантию. Кровь моя стала горячей в жилах, боль обратилась агонией, когда начала кипеть, но всё же я глотала, всё же пила. И хоть Вулфрик бился, яростный, я поняла: под его яростью он был в ужасе, что после всего, что он претерпел — войны, крови, столетий, — это может кончиться вот так. Страх сделал его отчаянным, и он нырнул в мой разум, ища теперь жалости у той, что сама не дождалась бы от него никакой. Но было слишком поздно остановиться, даже если бы я хотела, всё моё тело пылало этим; силой и мощью всякого дрожащего, горящего глотка.

Причастие.

Причастие, какого я не могла бы и вообразить.

Я чувствовала бурю, кипящую за гранью его плоти. Сотни голосов, сотни душ, рвущихся против уз его бессмертной оболочки. И когда та оболочка начала крошиться, они хлынули сквозь него в меня. Бушующий алый потоп, обрушивающийся на меня и грозящий расплести всё, чем я была. Но всё же я держалась, всё же терпела, Гора, какой сделали меня оба моих отца. И с одним последним вздохом…

— Г-г-грядёт С-Суд…

…грозный Вулфрик, солдат Верных, Владыка Сан-Ива, переживший падение Шарбурга и хранитель сотни отпущенных душ, рассыпался в прах в моих объятиях.

Всё было огнём. Всё было потопом. Буря, что я чувствовала в нём, бушевала теперь во мне. Сила, мощь, влитая и перегнанная, крепость сотен, мощь богов, пламя веры пылало ярко, когда я прошипела сквозь окровавленные клыки:

Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

Это его судорожный вздох вытащил меня из этого — вниз с тех блаженных алых небес на холодную, серую землю. Лоран лежал, рука у горла, кровь пропитала его рубаху насквозь. Я слышала тяжёлые сапоги, голоса, что выкрикивали его имя, и всё же я метнулась через мокрый ковёр к нему. Мой певчий хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, белый, как мел, когда я впилась в собственную кожу.

— Лоран, пей, — молила я. — Пей, прошу.

Я прижала кровоточащее запястье к его рту, моля Бога и всех его ангелов не дать этому бедному мальчику умереть. Он ухватился, дрожа, глотая красное. Хоть я и была лишь юна в крови, та кровь была теперь невозможно сгущена, вся сила Вулфрика перегнана во мне. И, глядя, я увидела, как истерзанная плоть горла Лорана милостиво срастается.

— Merci, saint-père, — выдохнула я, глянув в небеса. — О, merci, mon dieu.

— Ты вернула м-меня.

Лоран моргнул, ошеломлённый, дрожа, как лист, когда прошептал:

— Ты ангел.

И, потянувшись вверх, он обхватил мою щёку.

Выражение его сместилось, от трепета к оторопи, когда его пальцы скользнули по моей коже. Я поняла тогда, что моей маски нет; сбита в битве с моим мастером. Что впервые мой сладкий певчий видел меня такой, какой я была на деле.

И он был в ужасе.

— Что…

Он рывком выпрямился, страх и отвращение исказили то прекрасное лицо в нечто ужасное. Лоран потянулся снова, кончики пальцев искали по руинам моего горла, по скользкой от крови мышце, по голым зубам в склизкой кости. Я знаю теперь, что лицо моё было и вполовину не так изуродовано, как было до того, как я выпила Вулфрика в пепел. Что его кровь вернула нечто из того, чем я была. Но бедному Лорану я, верно, казалась ужасом.

— Что ты? — прошипел он, отшатнувшись.

Я склонила тогда голову, кровавые слёзы в моих глазах.

— Я не твоего рода.

Тяжёлые удары обрушились на дверь, дерево расщепилось, когда её вышибли. «Мастер Лоран! — раздался крик. — Боже Всемогущий!» — и люди ворвались в комнату, горящие факелы в руках. При звуке своего имени Лоран отполз к ним, лицо искажено, когда он взревел:

— Уберите его! Уберите его, это чудовище!

Я вздохнула тогда. Прошептав единственную истину, в какой могла ещё быть уверена.

— Не больше, чем то чудовище, какое он из меня сделал.

Последняя Лиат смолкла, и песнь несущейся реки заполнила пустоту. Жан-Франсуа перестал писать, глядя через реку на это существо, какое он так страшился и презирал. Она казалась в тот миг не столь мерзостью, сколь просто девушкой; малой, и бледной, и втянутой в нечто куда большее, чем она.

Вот в чём был её истинный ужас, полагал он.

Что внешность, как и сама Селин Кастия, может быть столь обманчива.

— Я сидела в молчании в конце своего рассказа, — наконец вздохнула она. — Библиотека вокруг меня вторила эхом крикам Лорана, мой череп — шёпотам Вулфрика. Я всё ещё видела его, отражённого на хрустальном графине, чёрные глаза вгрызались в мои.

«Предательница», — прошипел он. «Обманщица».

— Мне жаль, Селин.

Я подняла взгляд от его отражения, когда Диор заговорила. Щёки её были мокры от слёз, платок промок. Она покачала головой, промокая ресницы.

— Мне так жаль, что это с тобой случилось.

Мы пожали плечами.

— Любовь — для глупцов.

— Ты знаешь, что с ним сталось? С Лораном?

— Он умер, — прошептала я. — Когда Вечный Король взял Сан-Ив. К тому времени он был женат. Знатная дама ему в невесты. У них был сын, ещё младенец, когда Восс высадил врата Города Копий. Надеюсь, он был счастлив, до конца. Надеюсь, он не страдал.

Мы провели по кровавым глазам, глубоко вздохнув.

— Но мы были давно далеко